Когда ждать погромов беженцев в Риге?

Московский психолог Сергей Ениколопов рассказал «Телеграфу», почему люди борются с педофилами, что Латвии ждать от беженцев и зачем нужна межэтническая агрессия. «Страх за потомство — базовый. «Педофильная паранойя» тоже проявление очень древнего племенного механизма защиты потомства. Но я бы задал вопрос: а как получилось, что она распространилась на всю Латвию?», — говорит Ениколопов.

Сергей Николаевич Ениколопов считается главным российским специалистом по психологии агрессии и пионером ее изучения в Советском Союзе. Он руководит отделом медицинской психологии Научного центра психического здоровья Российской академии медицинских наук, с 1989 года является доцентом кафедры нейро- и патопсихологии факультета психологии МГУ им. М. В. Ломоносова, заведует кафедрой криминальной психологии факультета юридической психологии Московского городского психолого-педагогического университета. Специализируется на психологии агрессивного поведения и виктимности, психологии юмора, этнопсихологии. Сергей Николаевич регулярно бывает в Риге, с 1974 по 1991 год участвовал в работе, которой руководил будущий премьер Латвии, а тогда руководитель Научно-исследовательской криминологической лабораторией МВД ЛССР Валдис Биркавс.

Предрассудки сильнее нас

— Почему некоторые народы относятся друг к другу с уважением, а между другими существует стойкая неприязнь?

— Хочу уточнить: я не являюсь специалистом по толерантности. Я занимаюсь противоположным предметом. Проблема людей, которые занимаются толерантностью, состоит том, что они ничего не знают про интолерантность. В медицине, например, сначала находят причины заболевания, а потом начинают его лечить. Огромное число программ по воспитанию терпимости не направлено на то, чтобы выяснить, что ведет к нетерпимости. Они опираются на утверждение, что вообще надо быть добрым. Это очень мило, но на это человек легко возражает: а что делать, если меня обидели?

Нельзя сказать, чтобы мы вдруг все взяли и невзлюбили марсиан. Пока марсиане к нам не наведаются, мы к ним относимся толерантно. А в реальной жизни есть соседи, есть, скажем, одноклассники, которые чем-то обидели, кого-то унизили, зло пошутили и так далее. Есть межнациональные отношения уже устоявшиеся, они совсем не обязательно основаны на фактах. Но получается так, что, как правило, мы о соседях, вообще о чужих, мыслим отрицательно. Тот, кто хочет заниматься толерантностью, должен предпринять гигантские усилия, чтобы снять эти барьеры, предрассудки. Если вы хотите терпимого отношения, к примеру, между русскими и поляками, значит, нужно что-то делать с историей, притом не только с Катынью, но и с историей Российской империи и так далее.

— А если все попытаться «обнулить» и построить хорошие межнациональные отношения в настоящем?

— Была такая замечательная программа у американцев. Сразу после войны в Абхазии они вывезли грузинок и абхазок, женщин, которым нужны были сложные операции, в Армению на лечение и специально договорились, что поместят представительниц разных национальностей в одну палату. Предполагалось, что они станут помогать друг другу в послеоперационном уходе, и наступит толерантность.

Мы приехали потом в группе экспертов, в том числе грузинских и абхазских. Вечером в моем номере мы обсуждали результаты, и выяснилось, что женщины действительно друг другу помогали. Но когда появились свои, они тут же заявляли им: «Сплю и считаю дни, когда я не буду больше видеть эту свинью!» С эпитетами не стеснялись. Это лишний раз доказывает, что люди-то мы неплохие, но предрассудки сильнее.

Дети войны

— Почему помогаем-то друг другу? Голая прагматика?

— Нет, почему, и вправду из добрых побуждений. Всем известны первые строки баллады Киплинга «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись». Но мало кто помнит, что в следующем двустишии он писал: ни род, ни племя не имеют значения, когда двое сильных людей смотрят друг другу в глаза. Я к тому, что нет одного волшебного ключа к толерантности. Есть огромное множество маленьких ключиков, история в том числе. Она фантастически подогревает обиды.

Мы исследовали грузино-абхазский, армяно-азербайджанский и чечено-русский конфликты, и обнаружили, что взрослые люди, даже воевавшие друг с другом, сложив оружие, могут договориться. Но у взрослых больше прагматики в поведении, а у детей, которым во время конфликта было 10-12 лет, одни эмоции. В эту почву посеяны зубы дракона, и вот они уже договариваться не будут. Второе, третье послевоенное поколение вырастает с ощущением, что рядом есть что-то жуткое, живет кто-то страшный.

Пауки в пропагандистской банке

— Я как-то брала интервью у психиатра, специалиста по травме, и он мне говорил, что конкретных страхов, боязни соседей, к примеру, изначально в психике нет, а есть один генерализованный страх, который возбуждается в неблагоприятной обстановке и накладывается на различные объекты.

— Мы с ним друг другу не противоречим. Люди рождаются с некой неопредмеченной тревогой, которая находит свои предметы. Кто-то останавливается на тараканах, крысах или пауках. Это самые древние объекты неприязни, поэтому неслучайно, когда начинаются боевые действия или иные конфликты, все страны используют образ змеи, таракана и прочих гадов для изображения врага. Один американский психолог проанализировал военные плакаты Первой и Второй мировых войн и нашел одни и те же животные мотивы у всех участников. Все базируется на отвращении как таковом.

А дальше встает вопрос: кто отвратителен? Нам подсказывают: вот эти. В момент «объятий на Эльбе» американцы изображались милыми, симпатичными и доброжелательными, а немцы уродливыми паукообразными существами. Потом, я уже в моем детстве помню Трумена в виде крысы.

Когда есть повод для тревоги, мы подыскиваем, или, точнее, нам подыскивают, объект неприязни и страхов второго порядка.

Страх за потомство

— У нас в Латвии проходит широкая кампания борьбы с педофилами. Некоторые люди, принимающие в ней участие, политически не ангажированы. Их доводы примерно таковы: «Они портят наших детей».

— Сейчас через это проходят все страны. Педофилофобия началась с Англии и США. Это даже проще, чем с национальной враждой. Там-то хоть вы должны меня в чем-то убедить. А тут у многих есть собственные дети, внуки, племянники, да и бездетные семьи умиляются, увидив малышей. И вдруг говорят, что есть какие-то люди, которые их растлевают, насилуют и так далее. Возникает законное чувство неприязни и даже ненависти. А дальше все зависит от того, насколько будет раскручен маховик паранойи.

Страх за потомство — базовый. У нас есть некий набор таких страхов, не очень хорошо исследованных. Их изучает эволюционная психология, в России ею почти не занимаются, а «западники» очень активно выясняют: что за эволюционно выгодные программы, о которых мы даже не подозреваем, в нас заложены? К примеру, межсамцовые бои, которые у нас сейчас превратились, в основном, из физических схваток в словесные перепалки, в подсиживание на работе, в так называемую косвенную агрессию.

Есть материнская агрессия, которая защищает детеныша с ходу и распространяется на старших детей, если они угрожают младшим. Есть такая программа, как защита территории. «Педофильная паранойя» тоже проявление очень древнего племенного механизма защиты потомства. Племя — это базовая общность. Но я бы задал вопрос: а как получилось, что она распространилась на всю республику?

«Дети — это беспроигрышно»

— Я думаю, это «наши дети» не имеет четких границ.

— Возможно. Но зато «кукловоды» четко знают, что лозунг «они придут и выпьют все наше пиво» не возбудит массы, а с детьми — это беспроигрышно.

Педофилы, естественно, есть. Но эти дешевые популистские пиар-ходы, превращающие любого взрослого человека в подозреваемого, чрезмерны. Недавно все публичное пространство сходило с ума от российского нижегородского шизофреника, убившего своих детей. Я ожидал, что обязательно появятся депутаты, которые будут предлагать превентивные меры против шизофреников. Сразу раздался ропот толпы, и уполномоченный при президенте РФ по правам ребенка Павел Астахов на этой волне принялся размышлять, не надо ли нам отменить мораторий на смертную казнь.

— Да-да, в Латвии рижский мэр тоже начал кампанию за химическую кастрацию педофилов.

— В России химическая кастрация введена. Но статистика такова: из настоящих педофилов, которые действительно совершают половые акты с жертвами, 10% резистентны к этому методу. Но другая часть — это так называемые растлители, им эрекция не нужна, они не совершают коитуса. И у них от этой химии указательный палец не отвалится. А часть приговоров вообще выносится по отношению к невинным людям.

В России нередки случаи, когда жены подобными обвинениями сводят счеты с мужьями. Я подозреваю, что иногда имеет место сговор с конкурентами по бизнесу. Я против всех этих внезапных программ. Разве нельзя найти человека, который хоть что-то об этом знает, и который покажет, на какие болевые точки нужно нажимать? Иногда появляется негуманная мысль: ну, отдайте тогда этого педофила ученым, пусть исследуют.

Как слово наше отзовется

— Что можно противопоставить массовой паранойе?

— Есть вещи, которые не нужно раскручивать в прессе. К примеру, не стоит муссировать сведения о самоубийствах. В России запрещено раскрывать публично способ совершения самоубийства. Не самый удачный опыт, но верный посыл.

Известен так называемый эффект Вертера (герой повести Иоганна Вольфганга Гете, наложивший на себя руки от несчастной любви. — «Телеграф»): если сообщается о самоубийстве, ждите следующих. Несколько лет назад три девочки выпрыгнули из окна в подмосковной Балашихе, и средства массовой информации это подробно описывали, я насчитал потом еще 32 аналогичных случая по стране. Это настоящая психическая эпидемия.

А есть исследования, которые гласят, что механизм психических эпидемий запускается от сообщения. Содержание этого сообщения может быть разным — реализованные страхи и так далее. Это не означает необходимости цензуры. Но журналист должен отвечать за свои слова.

Еще пример: все исследователи террора знают, что теракт рассчитывается с максимальным включением СМИ. Помните взрыв на станции метро «Парк культуры» в Москве? Рядом офис РИА «Новости», REN TV, журналисты легко примчатся по кольцу. Бомбу специально взорвали не в туннеле, а на перроне: жертв меньше, но доступ шире.

Так прежде чем кричать «нас использовали», не лучше ли подумать?

— Вы предлагаете самоцензуру? Но это же противоречит задаче журналистики как таковой!

— У американцев разработан механизм оповещения о терактах, начиная от знаменитого сдвига по времени и заканчивая выбором «говорящих голов». Экспертов по острым темам стараются не менять, чтобы у людей не возникло ощущения, что их искали лихорадочно.

11 сентября 2001 года мой брат работал в США. Я его спрашиваю: как там освещается? Он отвечает: «Да весь «нафталин» вытащили, помнишь, я тебе 30 лет назад ксерил статьи по агрессии? Все те же фамилии». Да, это ветераны, но большая часть взрослых людей в США знают еще со студенческих времен, кто такие Альберт Бандура и Филипп Зимбардо. Эти фамилии внушают доверие и спокойствие.

Что ждать от беженцев

— Давайте вернемся к интолерантности на национальной почве. Как вы знаете, у нас есть трения между латышским и русским сообществом. Но вот к нам собираются прислать беженцев из Африки. Они нас помирят?

— Боюсь, что сценарий примерно такой: первые 250 беженцев объединят разве что маргинальных националистов. Потом Рига будет постепенно «чернеть». Потом не дай бог произойдет несчастный случай, кто-то кого-то побьет из абсолютно хулиганских побуждений, из-за девушки, и все политики, которые раньше друг другу руки не подавали, единым строем пойдут против пришлых.

Но толерантность из этого не вырастет. И лет через 10-15 вы найдете какого-нибудь специалиста по агрессии моложе меня и будете у него спрашивать, как вам перебороть нетерпимость к мигрантам из Азии и Африки.

Я в свое время пытался выяснить, почему молодые люди в Германии идут в крайне правые партии. И мне один немецкий социолог рассказал, что одно объяснение он получил на чисто бытовом уровне от своих студентов: «Молодые турки, которые уже онемечились, крутят романы и с немками, и с турчанками, но нас к турчанкам не подпускают».

Если в обществе возрастает конкуренция, то растет и агрессия. Дело в том, что агрессия — лучший способ защиты своего «я», как личного, так и группового: уничтожается источник угрозы.

— А зачем же нам тогда нужна толерантность?

— Приведу пример. Мир стал глобализированным, и любой крупный латышский бизнесмен хочет, допустим, выйти на нью-йоркскую биржу или освоить китайский рынок. Если он будет интолерантен, он проиграет в силу эмоциональных причин: на его лице будет написано, что он на самом деле испытывает, скажем, к потенциальному партнеру, чернокожему или желтолицему, и это ограничит его контакты.

С другой стороны, дома того же бизнесмена волнует вопрос: а не потеряю ли я собственную национальную самобытность? И появляются люди, которые заявляют: не нужно нам темнокожих сограждан.